Это был действительно большой, и действительно сильный, совсем неглупый
пес. Он кружил около нее, но она не подпускала его к себе, медлила...
А когда уже лед на реке треснул и поплыл, в упряжке появился Вайгач.
Он приметил ее первым, и явился к ней на базальтовый утес сам, не ожидая
разрешения. Боцман попытался было «разобраться», но Вайгач, ничтоже
сумняшеся, просто отбросил Боцмана в сторону, как щенка, разорвав ему
правое плечо и загривок. И ушел, чем немало ее озадачил….
«Новичок» сразу же вошел в роль вожака и сообразительностью, быстротой и
решительностью превосходил даже Цезаря, лучшего вожака, какого когда-либо
видел Дорофей Воронов.
Но всего удивительнее было его умение подчинять себе других. Он заставил
всех собак своей упряжки выполнять его требования.
Это было золотое время в ее собачьей жизни, она боготворила обоих:
кряжистого хозяина упряжки - Дорофея и озадачившего ее в начале знакомства
Вайгача, впрочем Боцману впоследствии нет-нет тоже перепадало от щедрот
дамского внимания.
Ее неожиданно тонкая (для ездовой лайки) грациозная фигура явно выделялась
в упряжке. Завлекательно закрученный хвост, уши торчком и почему-то всегда
по-человечески грустные глаза. И взгляд - осмысленный, словно собака не
просто понимает хозяина здесь и сейчас, но и знает, что он скажет через
минуту. А как она преображалась в работе. Движения порывисты, стремительны,
в упряжке бежит без видимого напряжения, вдыхая неуловимые запахи тундры,
наслаждаясь ее свежестью и ощущением бега, свободы и присутствия обоих
кумиров рядом. В лютый холод, пургу, не обращая внимания на погоду, она
всегда бежит, не сбавляя темпа, лишь изредка оглядываясь назад, чтобы
поймать одобрительный взгляд хозяина. Потому что она ему верила.
И вот враз все рухнуло…. Страшно и нелепо покалечился Вайгач, затем исчез
Воронов (повез семью на материк). Впоследствии он заберет искалеченного
Вайгача себе.
Состояние лайки круто изменилось, когда исчезли оба ее идола (ее на время
отправили в Нижнеколымск). Внешне все оставалось по-прежнему, но это только
внешне. Тоску по исчезнувшим выдавали темные и выразительные глаза, как и
ранее немало говорившие о ее непростом характере. Пережив унылое лето, в
конце которого ее вернули в Черский, она исправно тянула лямку, по-прежнему
оставалась прекрасной ездовой собакой, как и прежде скрывала, если ей
нездоровилось, но внутри что-то надломилось. После отъезда Дорофея характер
не то чтобы испортился, нет просто он стал еще более непредсказуемым.
Она скоро убедилась, что ее новый хозяин человек справедливый, спокойный,
что наказывает он только за дело, без всякого пристрастия, и отлично
знает все собачьи повадки, так что его никакая собака не проведет, но это
дела уже не меняло.
Ранее она попросту терпеть не могла сучек, умела драться не хуже кобеля и
нападала любую самку, приближавшуюся к ее компаньонам по упряжке.
Теперь же именно Ангара вызывала стычки между собаками бывшей дорофеевской
упряжки и собаками соседей. Когда она видела, что чужие собаки приближаются
к территории, облюбованной ее упряжкой, она кидалась им навстречу как
фурия, визжа и рыча, призывая псов на выручку и подстрекая к потасовке. Но
при этом она никогда не забывала оглянуться, чтобы убедиться, следуют ли
они за нею, и останавливалась на безопасном расстоянии от места, где должна
была начаться драка. Когда стычка завязывалась, Ангара с явным
удовольствием пожинала плоды своего «прилежания», а затем равнодушно
удалялась.
Временами она вела себя вообще неприлично: подбегала ко всем псам, задрав
хвост, виляя задом, навострив уши, в сильном возбуждении. Выражение ее
морды не оставляло никаких сомнений в ее намерениях и желаниях. Но лишь
только тот или иной пес делал вид, что собирается ответить на ее
недвусмысленные заигрывания, она тотчас же оскаливалась, поджимала хвост,
опускала уши и огрызалась на бедного поклонника, отбегавшего в полном
замешательстве.
Годы один за другим скатывались в Колыму и уносились каждую весну в океан,
а |